птицы

kamenah


На Середине Мира

Стихи. Дневниковые записи.


Previous Entry Поделиться Next Entry
НА СЕРЕДИНЕ МИРА - ЕЛЕНА ЗЕЙФЕРТ - ВРЕМЯ - Избранные стихотворения
птицы
kamenah


Елена Зейферт

Родилась в 1973 году в Казахстане, в г. Караганде. С 2008 г. живёт в Москве. Профессор Российского государственного гуманитарного университета, доктор филологических наук. Член Союза писателей Москвы и Союза переводчиков России. Ведущая литературного клуба «Мир внутри слова» и литературной мастерской «На Малой Пироговке».

Пишет стихи, художественную прозу, занимается критикой и литературоведением. Переводит немецких, болгарских авторов, поэтов народов СНГ и России. В середине 1990-х раскрылась как поэт, исследователь и преподаватель русской литературы и теории литературы, к концу 1990-х проявила себя как прозаик, переводчик, критик.
В 1999 г. в Алматинском государственном университете им. Абая защитила кандидатскую диссертацию на тему «Жанр отрывка в русской поэзии первой трети XIX века». В 2008 г. в Московском государственном университете им. М.В. Ломоносова – докторскую диссертацию на тему «Жанровые процессы в поэзии российских немцев первой половины XX – начала XXI в.».

Автор книг стихов «Расставание с хрупкостью», «Детские боги», «Полынный венок (сонетов) Максимилиану Волошину», «Веснег», «Потеря ненужного» (стихи и переводы), русско-немецкой книги-билингвы «Namen der Bäume/Имена деревьев», сборника стихов и прозы «Малый изборник»,  серии книг для детей, книги критики «Ловец смыслов», монографий по литературоведению и др. 

Публиковалась в журналах «Знамя», «Октябрь», «Дружба народов», «Литературная учёба», «Новая Юность», «Волга», «Урал», «Крещатик» и др.
Победитель I Международного Волошинского конкурса в номинации «Стихотворение, посвящённое М. Волошину и Дому Поэта» (Коктебель, 2003). Лауреат главной литературной премии федеральной земли Баден-Вюртемберг (Штутгарт, 2010).


ВРЕМЯ
избранные стихотворения

* * *   

Время – потомственный плотник, мастер лодочных дел.
Рубит, снимает лишку… «Не плотников ли Он сын?»
Тешет из сердцевины, из самого сердца людей.
Шьёт осторожные лодки, суда нездешней красы.

Люди кричат и стонут, лодками быть не хотят. 
Люди не понимают, о чём говорят топоры. 
Им не к лицу деревянный и просмолённый наряд, 
Но под килем снуют уже спины блестящих рыб. 

Люди голову прячут – Господи, не меня!
«Больно!» кричат и плачут, но не уходят ко дну.   
Время ведёт обтёску от вершины к корням –
Рыбьими тушками лодок легче в вечность нырнуть. 

Лодочки – загляденье! Их принимает река.
Новых брёвен и досок времени хватит сполна. 
…А мужская рука его, словно воздух, легка, 
Если ему подвластны жаворонок и весна.


МОЛЧАНИЕ

Тихий пасечник, соты твои пусты, как сады,
сиротея, просишь ещё немного родства.
Семена сухих губ превращаются в глиняные слова,
колосятся трещинами, шепчут – воды, воды,

но, увы, умирают, хоть сразу им пить даёшь.
Символ глиняных сотов в ладонях уже невесом.
Ты лишён дара речи. А клёны цветут кругом
и взахлёб хвалят нежный воздух, весенний дождь.

А в твоём сознанье зима, удушье, беда.
На молочном снегу ворох жёлтых умерших пчёл –
оболочки слов, ты их создал, понежил, прочёл
и, увидев их смерть, навсегда отпустил в холода.

Бросить соты пустые – решает пальцев суд!  
Лучше выменять их на блага или продать с лотка.
Но кто скажет, что глина на языке не сладка?
Слаще мёда, когда к кадыку подступает зуд.

Пусть молчит, сколько может, униженная гортань.
Новых рек не услышать, пока запрещает снег.
Но дождёшься рождения – слово живое у рта,
словно чёрточка боли, даст наконец побег.



ТВОРЧЕСТВО

Назову тебя Тютчев. Светлый каменный лес
разделяет тебя и меня в погожие дни –
ты даруешь мне много имён, существ и небес,
и худых корней, авось приживутся они.

Я в тебя не верю. А имя тебе даю!
Ты стихов не диктуешь, не являешься в срок.
Только – слышишь? – кто-то в моём захудалом раю
начинает песнь, как крошечный кувырок.

Я тебя только слышу – это вопрос границ.
Замолкаю, чтоб собственным звуком тебя не спугнуть,
и в ушко иголки протягиваю гранит,
и из слов, как звёзд, слагаю свой Млечный Путь.

Ты легонько отталкиваешь – мол, пора, пора…
И плывёшь, одиночка, на новых моих стихах –
между тылом бумаги и острием пера,
в моём горле, моих ушах и моих глазах.

Я уже не боюсь, что на город падут снега.
Тютчев, где твоя новая заводь? У чьих камышей?
У тебя иногда нет арфы, у меня – ушей,
но потеря ненужного нам с тобой дорога.


СЛОВА

Владелец лавочки у самой мостовой
льняные ткани дарит без остатка
и длинной спичкой, словно ватой сладкой,
колдует над голодною Москвой.

Ему слова нисколько не нужны –
свои стихи внутри себя он слышит.
Слова таятся, как в глубокой нише, –
тряпичный образ молодой луны.

И будто кто-то бьёт его под дых
и жмёт ладони крепкими руками,
когда слова он ищет для других
и говорит телесными стихами.


* * *

Оброните меня на сильном ветру во тьму –
стану кротким цветком, зелёным слухом полей.
А зерно умирает, чтобы не быть одному.
А зерно расправляет, как ангел, крылья в земле.

Оказаться внутри цветка и принять его –
ты и Бог, и послушница, и уснувший язык. 
Человеческим зёрнам не уловить родство,
песню прикосновений рук и лозы,

но дано стать ухом – в нежном теле цветка,
или в талом снеге, или в слиянии рек.
Слыша зов, растекаться паводком языка,
разрешённой речью закрытых прозрачных век.


АНГЕЛЫ ВЕЩЕЙ


АНГЕЛ КОРЫ

Он – за старой корой дерева.
Держит пальчик на губах – не тронь меня,
я молодая кора,
жизнь дерева.



АНГЕЛ ДОЖДЕВОЙ БОЧКИ

Мотылёк
на поверхности зеленоватой воды.
Ведь утонет! Беру его на ладонь.

Ах, да это не мотылёк,
а ангел!

Крохотный.
С крыльями за спиной, в мокрой ризе.

Хочу унести это диво с собой,
но ангел вспархивает с руки
и с размаху ныряет в бочку.

В ужасе за него наклоняюсь к мутной воде.
Со дна бочки идёт лёгкий ровный свет.  



АНГЕЛ ЛЕПЕСТКА

Лепесток сам себе ангел.



АНГЕЛ РУКОПИСИ

Если рукопись стала книгой,
значит, у неё был ангел.



АНГЕЛ СЕМЯН

Ангел семян невидим.
Это ветер.


АНГЕЛ ГОРОДА

Город ещё скрежещет, смеётся, дышит смрадом,
а ангел тихонько заглядывает в окошки
и считает спящих жителей.



АНГЕЛ КОЛОКОЛА, ЗАКОПАННОГО В ЗЕМЛЕ

Колокол, не печалься.
Тебя ищут,
чтобы стать твоим звуком.




ИЗ КАРАГАНДИНСКОГО НОУТБУКА

 * * * 
Дантов город, что создан из моего ребра,
из моих молочных желёз, из моих кишок,
дышит прямо в лицо, он болен, он зол с утра,
у него закончился угольный порошок,
он готов забрать мои чувства, знамения, сны
и взамен ничего, ничегошеньки не отдать,
он кричит – тебе не дожить до весны, до луны,
он молчит, головою качает то «нет», то «да».

Я внимаю, я каждого слова слюну ловлю,
тру пощёчины мартовским настом (весна пришла),
я люблю его очень, я очень его люблю,
мы любовники, если родственна пеплу зола,
мы родители, только дети покинули нас,
прижимаюсь губами к его ледяным губам,
как невкусен, как чёрен карагандинский наст,
как горька его корка, безрадостна и груба. 

Мы с ним в чреве носили друг друга. Кто святей?
Он единственный знак, что мир бывает благой.
Уголино оправдан – не ел он своих детей,
своих внуков и даже своих и чужих врагов.


* * *
Жалкий торговец снежками, брошенными в меня,
мокрыми варежками, цыпками на руках,          
носишь женское имя, да и его променял,
просишь оставить в покое, только не знаешь как,
бьёшь под дых, упаду, и даже руки не подашь,
ранишь в живот, а потом заставляешь воды испить… 
Я влюблена в тебя, бережный мальчик Караганда,
только поэтому я у тебя на цепи.

Смотришь, жива ли, гадаешь на языках костров,
выдержу или уеду, издохну или вспорхну,
ты, как любой возлюбленный, – милый сердцу острог,
крепость, в которой крысы, замок вечных минут,
что тебе скажут зёрна, травы, остатки льда –
снова ударить с размаху или бросить в степи…
Я влюблена в тебя, трепетный мальчик Караганда,
ты меня несколько лет ещё потерпи.

Веки закрою – видится белопенный лес,
тролли снуют по лагерю, вскинулись знамена…
Людям тепло и спокойно в карагандинской земле,
стоило здесь родиться, чтобы это узнать.


* * *
Я ли под брюхом овцы утекаю, город-слепец?
Маковки храмов твоих мне пятки жгут.
Спорим, во мне тебя больше, чем в шири твоих степей.
Ты никогда мне не лгал, а я тебе мщу и лгу.

С неба прольётся кислое молоко. А город лежит!
Утренний творог вынут из шахт. Он бел.
Варвары тащат вазы, монеты, копья, ножи.
Я захватила с собою свою колыбель.

Ангелы голы. Лица их, словно во мгле.
Но и таких мне в дорогу никто не даст.
Ты никого не жалей! Никогда не жалей!
Только арфу свою, захлебнувшись, Караганда.

Пусть верещит под руками живое овечье руно.
Город шарит по шерсти, он оголодал.
Я вдыхаю овечий дух, и мне всё равно –
Мои предки в теплушках когда-то попали сюда. 

Содрогаясь от страха (надо мной великан),
Превращаюсь в зародыш, надеясь родиться не здесь,
А сама понимаю, что ушла с молотка
За хорошие деньги, но сохранила честь.


 * * *
Руки города в глине. Как же бездарен он!
Я его ранний, натужный, самый корявый горшок –
Хрупкий носитель сажи и разбитых окон,
Ветхих бумажных змеев, ландышей нагишом.

Горе-ваятелю стыдно? Он не прячет глаза!
Ждёт дароносицу для убогих сосудов своих.
Этих сестёр и братьев город мне навязал,
Взял их под мышки, под ноги бросил, затих.

Глиняных кукол болезненны черепа,
Мироточат кресты в их слабых руках.
Карагандинская иконопись скупа
И до небесного таяния легка.

Кто Он, горшечник или гончарный круг?
В лёгких величиною с город пробел.
Иконопись как изморозь поутру –
Дышишь и изменяешь рисунок небес.


* * *
Мы живём в одно время в одном городе.
Но эскизы моих строений
для тебя невидимы,
а мои улицы слишком гулки,
чтобы ты, окружённый музыкой как воздухом,
ступил на их тротуары.
Любитель тишины и парадоксов,
ты допускаешь в свой город
только музыку,
властительнее которой я ничего и никого не знаю.
И прячешься от меня
за чертежами быта,
а я вижу падающие тени на листах твоих черновиков –
стоят дома и костёлы,
шумят деревья,
снуют крохотные люди…
Я с удивлением узнаю среди них себя –
женщина бежит без оглядки,
растрепав волосы, теряя одежду,
пересекает границы бумажного пространства
и исчезает.
Ты задумчиво продолжаешь писать, не замечая потери.
Музыка, неуверенно сопровождавшая это бегство,
превращается в тишину.
Я в городском парке.
Тебя нет, и мне уже не страшно.
Моя архитектура утратила звучание.
Но разве твоя музыка её не слышит?
Я доказываю себе, что я дома,
но окрестности мне кажутся незнакомыми.
Знакомы лишь твои губы и руки.
Значит, я в твоём городе.
Накинь на меня одежду.
Или я стала музыкой?



ГРУЗИНСКИЙ СЕРПАНТИН


 * * *
Время впадает в Риони…

Продавщица глиняной посуды
у самой кромки автострады.

Машины наезжают на носки её кожаных туфель.
Рождённая из глины, она поджимает пальцы.
В туфлях мягкая сухая трава.
Мальчик внутри огромной амфоры для вина.

Время, словно чьё-то детство, впадает в Риони…
Возле притока Риони – Дзирулы –
купальня, деревня, дети.


 *  *  *
Спонтанные базарчики
с глиняной посудой
столь доверчивы
в своём движении вплотную к дороге…

Сила молчания
в хрупкости слова.
Лаконичный язык глины
короток,
его не взять голыми руками,
не задеть пристальным взглядом.

Слабость в движеньи.
Лаконичный язык глины
ритмичен.
Как приливы и миражи,
базарчики притекают к дороге,
и проезжие разносят их по частичкам –
прилипшую к руке фигурку,
встретившуюся взглядом чашку.


 * * *
Свечевидные кипарисы
созданы для того,
чтобы поднять голову к их вершинам
и удивиться необъятности неба.
«Надо же!»


 * * *
Земля Грузии плодородна.
Стихи здесь рождаются, как орехи и лимоны…
Скорлупа и кожура на них прозрачны.
Ядра и мякоть – тоже.


ГРУЗИНСКИЙ ТАНЕЦ
ОН И ОНА

Между ними нет даже воздуха,
хоть и поодаль друг от друга
живут их лица, плечи, руки…

Девушка – белое вино в закупоренной бутылке.
Мужчина – патронташ.

Они свободно дышат воздухом между его ладонями,
которые он поглаживает одна о другую.

Она тихонько превращается в фарфоровый памятник страсти,
пока узкий сапог его обнимает голень.


* * *
Ангелы видят дыхание,
как мы –
дома и деревья.

Невидимое и ритмичное,
дыхание –
это хорошие стихи.
В них нет плача, страсти, мёртвых корней.

Но из дыхания просится море,
когда запотевает зеркало
и стоит точка росы.


* * *
Виток за витком
идёт черновая работа Бога.
Люди становятся похожи на горы,
горы на ветер.
Пока не остановишь взгляд внутри себя,
вертишься волчком.

Но Бог несёт тебя по серпантину.
Тебе решать – стать человеком, горой или ветром.

Несомым.
Несущим.
Не  сущим.

?

Log in