?

Log in

No account? Create an account
птицы

kamenah


На Середине Мира

Стихи. Дневниковые записи.


Previous Entry Поделиться Next Entry
ДВА ТЕКСТА И БРОСОК СВЕРХУ
птицы
kamenah
ДВА ТЕКСТА И БРОСОК СВЕРХУ
Два текста Владимира Шахрина





Предположим, человечество создало революционную социальную игру. Каждое событие в стране или в отношениях между странами оценивается всеобщим голосованием. В результате голосования это событие признается состоявшимся или несостоявшимся. Даже если некий референдум был поведен и принял серию документов до всеобщего голосования, он признается несостоявшимся. Даже если была война с жертвами, но голосование закончилось 49:51, война не считается.

Мысль о такой игре пришла мне в голову после того, как возникло словосочетание «незафиксированная победа». Это ведь совсем не то, что поражение. Это именно победа, находящаяся под спудом до определенного времени, которое вполне может и не наступить. Так некогда прятали продукты на черный день, так закапывали в ящиках оружие, так создавали тайники для денег. Порой победа выглядит совсем не так, как предполагалось. И дело не в том, победа за большинством или меньшинством (большевики как раз были меньшинством), а в самом образе победы. Бывает, что победа не сильна, не ярка и совершенно бессмысленна для земной жизни. Однако если предположить, что за границами земной жизни есть нечто, такая победа есть наилучший боевой стимул.

Однако я не философ, а любитель музыки и текстов. Все вышенаписанное есть свободная ассоциация. Рассказ будет о том, как удивительно ведут себя стихи. Как они то ходят вокруг головы роем почти кастанедовских бабочек («есть тут кто-нибудь кроме меня»), а порой просто берут за волосы, ставят на какой-то неземной смотровой площадке и показывают: вот это выглядит так, а это называется эдак. И тогда открывается нечто (пространство-время-гравитация, «кончается век») над стихами, и они уже не особенно нужны. Но тем не менее, это стихи, и они почти пророческие. Не в конкретном, цифровом плане: завтра в шесть утра придет террорист и взорвет все нафиг. А в простом и почти незаметном, идущим приглушенным голосом в микрофон: «Смелей!».

Если идти не по волне, а под волну, зиговать не получится, потому что нечему. Это как раз мой вариант. Я сколько угодно могу высказывать свое мнение, но при этом, как в очках три Д, вижу, что оно само по себе ничего не значит, и кроме того — текст является документом. Так что оформленное в один относительно сжатый текст впечатление есть документ и подлежит рассмотрению. Чужие мнения можно игнорировать, даже если они автору текста гадят. Впрочем, гадят, конечно, люди, которые высказывают свои мнения и порой им это приятно.
Образ группы «Чайф» сложился у меня в 1989, порой казалось, что это наш пролетарский рок из глубинки, наши уральские «Слэйд». Но в том, как пел Владимир Шахрин тогда, и как тогда играли музыканты, было нечто даже таинственное. Начать с того, что песню «Я получил эту роль» Шевчука я запомнила намного позже, чем «Религию завтрашних дней», которая кочевала вслед за мной по питерским вписочным кухням не одну памятную весну, и так и осталась в моем железнодорожном жизненном несессере.

По прошествии нескольких лет необходимая переоценка произошла. То, что восхищало и казалось честным, теперь кажется неумелым и беспомощным. Но смотровая площадка осталась. И в который раз, слушая две избранные из всего «Чайфа» песни, думаю, что талант это не что-то цельное и удобомонетизируемое, собственно, талант серебра или золота, некая мера веса, а монета, которая падает из окна Бога на голову человеку. Упала — и потом долго нет. И снова упала.

У «Чайфа» много веселых, красивых, грустных любимых народом песен. Мне нравится, когда они хулиганят. «Брат», например, или «Бутылка кефира». Но именно в двух, выбранных не столько собственной волей, сколько трением воли и обстоятельств, запечатлен дивный новый современный нам мир, который, кажется, в русском роке мало кого интересовал. Это песни-видения, песни-описания, песни-предупреждения, песни слабости и песни отчаяния.
В «Религии» вещи расставлены до того логично и последовательно, что сперва не замечаешь парадоксальной необычности их сочетания. То же и со словами. Поразительно точное соответствие слов и вещей. Вещи все стоят на своих местах, и слова тоже. «Дом, приготовленный нами под снос». У этого дома заперта дверь (но кем-то взломана, хотя с виду заперта, потому и «тянет магнитом»), возле крыльца лежит еще теплый окурок. Это НАШ окурок, НАША дверь, НАШ дом. Именно мы приготовили его под снос, как наемные рабочие невесть откуда, а не местные жители. В остальных текстах это чувство не так ярко и художественно выражено, хотя порой очень эмоционально.

«Старый дом» — образ общий для нескольких не связанных между собою рок-команд, начавших выступать в одно время. Только время и является связующим моментом. «Четвертый сон Веры Павловны» группы «Среднерусская возвышенность» начинается просто и доходчиво, о старом доме поющий особенно не жалеет и себя причастным к разрушению его не считает: «Сломали мой старый дом, мне так хорошо было в нем». «АДО» занимает более активную позицию: «Дом планируют по слом, но я защищаю дом». «Чайф» выходит на новый уровень осознания дома: мы, жители, и есть разрушители.

Окружающее распадается надвое. С одной стороны: окурок, дом под слом. С другой: теплый ветер, запахи леса, чей-то путеводный след. След оставлен тем, кто приготовил дом под слом. Все дары уже разбазарены за бесценок, остались свиньи и подбитая синица. Создается образ дезертира, предателя, который из последних сил пытается исправить когда-то сделанное. Неприятный, однако не чуждый западному року образ. Если у коллег по року есть враги и они названы по именам («Виноват Чернышевский, Хрущев виноват, виноваты Сталин и Брежнев»), то «свиньи» «Чайфа» вполне свойские, это опять «мы». В самом конце песни возникает тонкая раздвоенность. Если «свиньи» — мы, то почему «они будут толще», и кто такие «мы», которые «будем смелей».

Сквозь эту щель в «манящей магнитом» якобы закрытой двери видно этот самый дивный новый мир с его никнеймами, аватарами, странными адресами и отношениями. Это мир, где все двоится. Часть тебя тянет к корыту, часть трепещет синицей. И только последний выдох, «смелей», прекращает метания. Но возможно и нет. Если атеисту восемь часов в день рассказывать о том, как прекрасная религия, он скорее всего не уверует, а посмеется. Если верующему человеку в момент его рассказа о пережитом показать глумливые рожки, он загрустит, это будет тоже, что, подкравшись тайком, хлопнуть по попе трахающегося друга. Во всех стрех случаях — злоба. Просто нелюбовь человека к человеку. Злоба атеиста на проповедника, злоба проповедника на тупого атеиста, обида верующего на неловкого стебка, и обида стебка на идиота верующего. Все эти моменты отношений не особенно сложные, но частые, «Религия» их раскрывает. И «смелей» звучит довольно двусмысленно. Здесь само собою вспоминается «Я не знаю зачем и кому это нужно» Вертинского.

«Аргентина — Ямайка» давно уже, с 1999, с момента написания, стала негласным гимном живущего в России человека. Но как странно, что африканская боль так хорошо и быстро усвоилась нами, у кого своей боли предостаточно. Что нам король Хайле Селассие, причудливый Джа и умеренная полигамия растаманов? Если строго, весь канон растаманской жизни противоположен тому, которому следуют отечественные человеческие отрасли. И тем не менее. Момент «проигрыша» был описан именно в то время, когда начался подъем, хотя рефлексия пережитого дефолта была еще очень сильна.

Здесь в наличии очень тонкая скрытая рифмовка. Автор обманывает ожидание читателя, уходит, как волна. «Волны бьют так больно» — ожидается рифма хотя бы «солью», однако вместо соли выступают слезы: «моя душа плачет». Созвучие «тучи» и «плачет» только закрепляют ощущение необычной рифмы. Слово «больно» встречается в тексте несколько раз, не учитывая припева, в котором не «больно», а «какая боль». Это слово стало сленговым: «мне больно видеть», «мне больно слышать». Оно напоминает позвякивание перкуссии.

Россия превращается в Ямайку, женщины Ямайки с печальными лицами смотрят на проигравших (воинов?) и «прощают всему миру смех и веселье», даже разбившей их Аргентине. Футбол переходит на уровень космоса. Ямайка остается в одиночестве, она проиграла, она не надеется отыграться. Однако у нее есть рэгги и сенсимилья, эти загадочные экзотические вещи, которые оказываются очень опасными для тех, кто не родился на Ямайке.

Мне думается, что идея «ухода из Вавилона» именно в этой песне не главная. Хотя «На реках Вавилонских» при слушании вспоминается. Смысл в тайнах и их действии. Человек, не посвященный в тайну рэгги, гибнет от этой музыки. И потому «танцуй же, танцуй под мои барабаны, пой же пой со мной мою песню» звучит скорее наступательно и заклинательно. Вспоминается написанная в конце восьмидесятых «Африка» «Комитета охраны тепла»: «я внеплановый сын африканских трав». «Аргентина — Ямайка» манифестируют поражение как будущую победу. «Это знает моя свобода, это знает мое поражение, это знает мое торжество» — эти строчки из текста Егора Летова о том же.

Что Ямайке мед, то Аргентине яд. Ямайка и Аргентина как две половины мира, подчиненная и господствующая. Можно предположить, что существует особый путь Ямайки внутри третьего мира и особый путь Аргентины, но это уж точно не об Аргентине и Ямайке.
В этой песне, как и в «Религии», есть зазор, через который в 1999 можно было увидеть 2019 с его гебридными войнами и страхом нового кризиса.

Две монеты, две красивые вещи, упавшие невесть откуда на голову музыканта, открыли двери в будущее. Но, как известно из древней литературы, пророчество тем и отличаются от исторических документов, что применимы не только к конкретному периоду и дате.


Владимир Шахрин

РЕЛИГИЯ
Горящий окурок, упавший на снег,
Тянет магнитом закрытая дверь,
Вот кто-то прошел и оставил свой след,
Ласковый ветер теплых морей.

Это религия завтрашних дней.
Ласковый ветер теплых морей.

Дом, приготовленный нами под снос,
Музыка памяти прожитых дней,
Повисший в пространстве наивный вопрос,
Запахи леса, осенних полей.

Это религия завтрашних дней.
Запахи леса осенних полей.

Темные лица за мутным стеклом,
Большое корыто для жирных свиней,
Простая синица с подбитым крылом,
Они будут толще, мы будем смелей,

Это религия завтрашних дней.
Они будут толще, мы будем смелей.




АРГЕНТИНА — ЯМАЙКА
Сегодня солнце зашло за тучи,
Сегодня волны бьют так больно.
Я видел, как умирала надежда Ямайки,
Моя душа плачет.

Зачем ты стучишь в мои барабаны,
Зачем ты танцуешь под мои барабаны,
Зачем ты поешь мою песню,
Мне и так больно.

Я вижу над собой синее небо,
Такие белые облака на голубом,
Как бело-голубые флаги Аргентины.
Я закрываю глаза,


Я закрываю глаза и вижу леса Ямайки,
Я вижу ее золотые пляжи,
Я вижу ее прекрасных женщин,
Их лица печальны.

Наши женщины прощают нам нашу слабость,
Наши женщины прощают нам наши слезы.
Они прощают всему миру смех и веселье,
Даже Аргентине.


Так танцуй же, танцуй под мои барабаны,
Так пой же, пой со мной мою песню,
Сенсемильи хватит на всех
Пока звучит регги.

Последние записи в журнале


  • 1
да, Ямайка одна из моих любимых песен )

слушаю редко, когда особенно грустно

Артём, рада тебе! Прости, что сразу не отвечаю. Надеюсь как-нить увидеться.

  • 1