птицы

kamenah


На Середине Мира

Стихи. Дневниковые записи.


ПОЭТЫ О МИХАИЛЕ АЙЗЕНБЕРГЕ. Для Текстуры.
птицы
kamenah
О Михаиле Айзенберге для Текстуры.





Стихотворения Михаила Айзенберга, кроме одного и любимого в юности, в мой круг чтения не входили, не входят, да и вряд ли войдут. Однако это вкусочничество не значит, что прочитала только это стихотворение и не знаю, что Айзенберг – возможно, последний Рыцарь Неофициального Образа Поэзии, что он бескорыстно радуется успехам других поэтов, а это в современном сообществе редкость, что он не только Рыцарь, но и Хранитель. Без него не увидела бы мир причудливая проза Павла Улитина и точные, нервные, необходимые теперь каждому литератору литературно-мемуарные опусы, которые при желании можно отнести к критике.

Мне интересен Айзенберг как Великий Магистр. Как первый в иерархии он умеет стихи (именно так: умеет стихи) намного лучше остальных орденоносных литераторов, и это не обсуждается. Но мне важнее сам образ: нечто скользящее тенью, на вид смиренное и всё же абсолютно знающее себе цену, пытающееся вдруг скрыться и не уходящее в то же время от диалога. Он держит, содержит, хранит и иногда указывает: где, что, как и когда. При этом собственно ордена нет, но ведь так приятно чувствовать себя членом некоего таинственного ордена. К тому же Михаил Натанович по образованию архитектор. Как и Андрей Макаревич, с которым они почти ровесники.

Меня не оставляет ощущение некоего неумного витка судеб, нами же и устроенного, в котором однако есть за чью руку взяться. Термин «семидесяхнутые» однажды лёг на душу, и теперь я с ним живу, как вдова военного с гранитным камушком в груди (косвенная цитата из суперпопулярной песни Васи Обломова «Еду в Магадан»). Шутка про камушек была чем-то вроде эпилептического припадка, а теперь следует серебряная ложка.

Из семидесяхнутых в московской (можно взять чуть шире) литературе, наверно, один только Айзенберг сохранил некое поступательное движение, необходимое для того, чтобы устроиться внутри времени и идти вместе с ним так, чтобы прошлое оставалось в коконе, а не падало в небытие. «Московское время» было великолепно и гениально, почти все авторы живы и любимы, но в целом не покидает чувство раздутости идеи и симулятивность образа, его копируемость и объяснимость. На литвечерах, сидя в глубине слушающе-пишущей публики, мне не раз приходилось слышать такое: какой это стиль? а, «Московское время»! И это, увы, уже не комплимент. Поэзия Сергея Гандлевского для меня никогда особо с «Московским временем» не ассоциировалась, что, возможно, и неверно, но оправдано особым почерком этого автора, изменчивым и всё равно узнаваемым.

Но только Айзенберг сохранил равность самому себе и поразительную устойчивость, что именно для семидесяхнутых редкость. Известный текст Валерия Шубинского подводит читателя к мысли о единственности Айзенберга в современном московском литературном поле. Возможно, так и есть. Мне кажется, это очень трудно – нести накопленные за годы подполья тексты, пережившие торопливую инфантильную оттепель и теперь снова, на наших глазах, вмерзающие в воздух. Но Великий Магистр всегда где-то рядом, к нему можно в случае чего обратиться. И не нужно ехать в Новый Свет.


http://textura.club/poety-o-mihaile-ajzenberge/

РАДОСТЬ КАК МОСТ МЕЖДУ МИРАМИ. О "Неоконченной хронике перемещений одежды".
птицы
kamenah
ИРИНА ВАСИЛЬКОВА.
*Автор тонкой необычной прозы, преподаватель, просто прекрасная женщина.

О книге "Неоконченная хроника перемещений одежды".





Автор между тем не так прост, как героиня. И если поначалу кажется, что рассказанная нам история – исповедь доверчивой души, то при внимательном рассмотрении роман оборачивается хитроумной игрой с читателем. Нас ведут извилистыми лабиринтами, закамуфлированными под хронику повседневной жизни, нам дают подсказки, рисуют стрелочки, а может, мы сами даём подсказки героине, и даже создается иллюзия, что мы помогли ей эту радость найти. Но и это не главное – мы вдруг осознаем собственные лазейки в радость, свои игры с пространством. Пусть для чужого взгляда самые нелепые и нелогичные, но приближающие к ощущению божественной благодати.

И совсем уж фантасмагорический конец – Ильке кажется, что она опрокинулась в чудо, лежит на Черкизоне в ворохах и коробках, «взбивая руками весь этот ненужный текстиль», и в небе над собой видит любимых людей, и «радость ни от чего» льётся как вода из крана.

Хроника не окончится никогда. Автор не знает, в чём счастье. И никто не знает. Но все разворачиваются к нему, как опилки в магнитном поле – не рассуждая, но веря.

?

Log in

No account? Create an account