?

Log in

No account? Create an account
птицы

kamenah


На Середине Мира

Стихи. Дневниковые записи.


Previous Entry Поделиться Next Entry
На Середине Мира - ВЛАДИМИР ВАСИЛЬЕВИЧ ДЕРЖАВИН (1908 - 1975) - анонс
птицы
kamenah
http://www.gazetakoroleva.ru/graphics2009/16_106.jpg

...К началу 1930-х относится важный и неоднозначный эпизод биографии Державина – жизнь и работа среди обитателей Болшевской Трудовой коммуны ОГПУ им. Г.Г. Ягоды, куда молодой поэт, не имевший жилья в Москве, отправился (или был отправлен) по рекомендации Горького. В 1931–1934 годы Державин принимает участие в культурной жизни этого своеобразного пенитенциарно-педагогического учреждения.

В некоторых источниках говорится, что Горький устроил Державина в Трудкоммунну, спасая от возможных преследований; в некоторых – с целью обеспечить талантливому молодому поэту и художнику, не имевшему «где преклонить главу» в Москве, место для жизни.

Политрук коммуны Василий Назаров так передает слова заместителя управляющего Сергея Богословского (события относятся к 1931 году: речь идет о первых часах пребывания поэта в Болшево): «Постарайтесь устроить получше Державина. Он не будет помехой в вашей работе. Он не нуждается в воспитании, как другие воспитанники коммуны. Но помогать вам в воспитательной работе будет"...


Автор предисловия - Игорь Лощилов. loshch Материал предоставлен им же.


СТАРИК

Я спал и видел сон. Тому два года
Иль три или четыре. Сплелся с явью

Он в памяти. Волокна различить
Почти что невозможно. Жил тогда я
В чужой, печальной местности. На берег
Пустующего, северного моря
Гулять порой ходил. И...
Мертвой бухтой

Я прозвал это место. Даже рыбы

Не могут жить в ее гнилой воде,

Отравленной каким-то серным ядом.

Лишь тиною багровой шевеля,

По склизким камням нижнее движенье

Ее воды всползает на песок

Зеленым, дряхлым студнем. Быстрый воздух

Нес облака, но волн не подымал.

На темя башни голой, допотопной,

Воздвигнутой природой, я взбирался,

Чтоб чистое его ловить дыханье.

Там волоком ползли по щебню тучи,

Да на заре в расселины бойниц

Орлы – корсары неба опускались,

И за полночь, внизу, на перевале

Мигал светец в жилище финской ведьмы.

Она шинкарила, волшбой, гаданьем

В округе промышляла. Я у ней

Бывал. Она мне ставила на стол

Свинцовый жбан с густой, навозной жижей,

Которая зовется здесь вином.

 

От сердца, или известь оседала

На дно сосудов, иль возврат забытой

В-мозгу костей болотной лихорадки,

Или проклятья пращура хомут –

Однажды ночью сжал мне шею так, что

Ни крикнуть, ни подняться. Близость смерти

Не такова! Слепая харя злобы!

Слепая мести! Чьей? За что?..

 

Когда ж

Прошло, я встал, шатаясь вышел за дверь

И постучал хозяину. Старик

Мне отпер. Он не спал. Боялся моря.

Молился морю. Жил как мышь. А память

Была уже во власти ночи.

         «Знаешь? –

Он шамкал. – Тут я люлечку привешу!

Утопленничек пухленький в ней будет

Качаться, отдыхать. И одеяльце

Припрятала старуха в кладовушке,

Горячих щец соседка принесет.

Есть у меня игрушки, пузыречки

Стеклянные! В одном мы будем жить,

В другом все время фейерверк пускают!

Я с каждым днем все меньше становлюсь.

Малютка тоже был сперва высокий,

Потом все меньше, меньше становился.

И вот теперь совсем его не вижу,

А слышу: плачет, тонко, как комарик.

А мама наша Лесгафта читает –

Ни прутиком, ни пальчиком, ни-ни!..»

 

Так плел он вздор. Но я прервал: «Голодный

Крысиный порск, удушье мертвой бухты

Мне вытомили душу! Завтра я

Уеду, но сегодня – я прошу вас –

Сегодня одиночество страшит!

Ну будьте же сегодня человеком!

Поставим чай, завяжем разговоры.

Коль есть у вас табак – давайте! Он

Нас оживит».

Как будто отсвет смысла

Блеснул в глазах, досель пустых и мутных.

«А-а, табачок! – прошамкал он. – Есть! Есть!»

И, роясь в рухляди, в рванье, в обломках

Корзин и мебели, шептал: «Есть! Как же!

В той самой комнате, где вы теперь, –

Он жил. Могучий, толстый, задыхался

При разговоре... только у него

Обоих ножек не было! На тачке...

 Хе-хе... А вот...

      (Хитрейшею улыбкой

Его лицо безумно исказилось)

...И табачок! Он все курил, бывало,

Без ножек-то! –

                               (И странное веселье

Овладевало стариком) –

       Уехал!

А табачок-то, вот он где! Хе! Хе!»

 

«Давайте!» – крикнул я, схватив коробку,

И пальцами трясущимися жадно

Стал свертывать. Я не курил два дня.

В той местности табак не продавался.

 

...Сухой, трескучий, сыплющийся вспыхнул...

 

... Кружило... Как сквозь сон бубнил, хихикал

Юрод. Сползались звезды. В темноте

По перевалам, над лесами, тучи,

О щебень брюхом шарбая, ползли...

А темя блещет алым снегом утра,

Цветущим снегом юных лиц! Биваки

Дымятся! Это Альпы. И Суворов

Кричит со сна в соломе петухом.

Вот и вокзал... Какие липы! Жарко.

Сентябрь – а все цветет. Второй звонок.

Играют девочки в каштанах парка.

Перрон летит со звоном из-под ног.

Отдать за душу сладкого полета!

За душу страха! Душу слаще смерти!

Летя на замирающей подножке,

На узеньком, безумном облучке!

За сон любви в полете бездыханном!

А сердце пенья огненною лентой

Мелькает сквозь тамбуры! А тамбуры

Ревут как стадо скачущих букцин!

А липы низвергаются! И зданья

Свергаются и исчезают где-то!

Вам, мостики, вам, тонкие, как сладко

Над ревом в море скачущих потоков!

Вас будит залпом каменная пушка!

Вас топит ужас пения и звона!

Вы тяжести не чувствуете! нет!..

 

...О, быстрый мир! На тонких спицах счастья

Ты кружишься!.. И сфер твоих круженье...

Ты нежным влажным яблоком любимой

Вращаешься в прозрачных веках ночи.

Я целовал тебя... живет во мне...

О, голый мир любви моей внезапной!

Я в счастьи невозможного достиг.

 

А домики все меньше, меньше, меньше.

И вечер-старичок в смешной скуфейке

О быстротечной юности не плачет.

Я тоже мог бы чувствовать печаль!

Я в дом вошел. А в лампочке-коптилке

Сгорел весь керосин. И эти люди,

Такие добрые, уже уснули.

Но стекла по убогости своей

Слезятся. И, невидимый во мраке,

Комарик тонкий плачет одиноко...

 

На лобном месте каменной горы.

 

1930