птицы

kamenah


На Середине Мира

Стихи. Дневниковые записи.


Previous Entry Поделиться Next Entry
Сергей Завьялов о поэзии Ольги Берггольц и о психологии советского культурного менталитета. НЛО.
птицы
kamenah
БЛОКАДА - ЛЕНИНРАД - ПОЭТ - СОВРЕМЕННОСТЬ

"Человек иной культуры, нежели буржуазная (и мелкобуржуазная) евро­пейская культура, упорно отказывается «свидетельствовать против себя», а именно отказывается признавать себя жертвой и отказывается меморизировать произошедшее с ним как непоправимую травму. Отчетливо это наблю­дается, в частности, на
примере советского человека
[2] — причем вне зависи­мости от отношения к советскому режиму, что видно на примере известной полемики о лагерном опыте между Солженицыным и Шаламовым."


"Итак, в женском отделении среди моющихся дистрофичек оказывается здоровая женщина:

Она была не просто страшнее всех нас. Она была тошнотворна, противна и отвратительна — своими круглыми грудями, созданными для того, чтобы мужчина мял их и тискал, задыхаясь от желания, своими ляжками — всем этим предназначенным для постели, для совокупления, для зачатья, — для всего того, чего теперь не могло и не должно было быть, что было естествен­ным, а стало постыдным, так как стало невозможным, запретным. Да как она смела такая войти сюда, в это страшное помещение, где были выстав­лены самые чудовищные унижения и ужасы войны, — как она осмелилась, сволочь, оскорбить всё это своим прекрасным здоровым телом? <...>

К ней неслось тихое шипение отвращения, презрения, негодования, чуть не каждая женщина, взглянув на нее, шептала: «Блядь, блядь, блядь».

— Спала с каким-нибудь заведующим столовой, а он воровал, — говорили женщины.

— Наверно, сама воровала, крала.

Детей, нас обворовывала.

И страшная, костлявая женщина, подойдя к ней, легонько хлопнула по ее заду и сказала, шутя:

— Эй, красотка, не ходи сюда — съедим.

Раздался короткий тихий смех:

Как раз. У нас недолго. Блядь. Она приехала на помощь Ленинграду[13].

Однако на этом рассказ не заканчивается. Рассказчица замечает в углу ста­руху, изувеченную дистрофией до потери человеческого облика:

Она была совершенно лысая, очень круглый выпирающий живот ее дер­жался на паучьих ножках, да еще кила висела под животом, — в общем, она была похожа на паука, но отнюдь не на человека, даже не на обезьяну, а именно на паука. Она была живая, явно живая! В глубоко-глубоко сидящих под черепом глазках ее что-то светилось; она блюзгалась, даже не блюзгалась, а смачивала маленькими нечеловеческими ладошками свой лысый череп. И если непонятно было, откуда пришла та, жалкая, бесстыжая, румя­ная, то эта, эта-то откуда выползла? Тварь! Неужели же у нас в страшном голодном городе есть место, где водятся этакие старушоночки.

А соседка моя глядела на нее, как зачарованная, и шептала, шептала:

— Мой помер, молодой, красивый, а такая живет. погиб, а такая живет. Вдруг только такие и останутся, у нас на земле. За что же он погиб? За та­ких... за таких. за таких."




*
Мне всегда импонировала манера Завьялова - транспонировать почти без потерь уснувшее в глубине времени (сознание, вещь, слово) в современность, и при этом не становиться абсолютно серьёзным. В его текстах, повествующих об осадке в растворе последней трагичности, есть почти незаметная смазка, анестезия, юмор - с которым, возможно, писали и мыслили учёные девятнадцатого столетия. Если бы не ставилась под сомнение истинность их размышлений и открытий. 


?

Log in

No account? Create an account