птицы

kamenah


На Середине Мира

Стихи. Дневниковые записи.


Previous Entry Поделиться Next Entry
сказка
птицы
kamenah
ЛОПУШОК
сказка

Мать укладывает младенца спать. Младенцу уж семь лет - хорош младенец! Отрок почти. Волосы кудрявые, весёлые, глаз блестит, ну точно - пострелёнок. Зовут Ванечкой, конечно. Ванечка спрашивает:

- Мама, вот ты всё сказки рассказываешь. А можешь рассказать такую сказку, чтобы просто и сразу, вот так поверить.

- Всё тебе, Ванечка, сказки. А вот как без сказок - всё равно жить придётся. Или нет?

- Ладно, расскажи, расскажи, - просит Ванечка. А сам думает: "Если не верить - это как? Тогда и сказки не нужны. А если верить, то не знаю - как без сказок. Наверно, можно, но я не знаю".

- Умный ты очень, - вздыхает мама, - я отцу Георгию на тебя пожалуюсь.

Ванечка даже голову приподнял: расстроился. Это он - маме боль причинил? Как же это - боль? Зачем - боль? Он не хотел... Зачем же эта боль существует? А если без боли?

- Я расскажу тебе сказку, которую мне моя сиделка, бабушка Груня, рассказывала.

Ванечка заулыбался: маме не больно. Простила. Он про прощение очень мало что знал, так только, сердечком, и по словам взрослых. Мама очень прощение ценила. И даже говорила порой:

- Нет у нас денег, а мы с тобой весь мир прощением купим.

- Купим, - соглашался Ванечка, - и папе большую машину.

Машина, конечно, очень нужна - почти как ноги.

Ну, так сказка начинается. Весьма пожилая сказка, много где побывавшая и много что повидавшая. У неё - белый тонкий пуховый платок. Эти платки быстро в негодность приходят: становятся жёсткими, клочкастыми, теряют нежность и пушистость. А вот у этой сказки не так: платок не свалялся, будто она его в специальном растворе купала, или в какой талой снеговой воде, обувка не сносилась. Сидит сказка невидимо рядом и ждёт своего часа.

- Бабушка Груня - это груша? - спрашивает Ванечка.

- Нет, улыбается мама, - Груня - это Аграфена! Драгоценное имя. Неописуемая.

- Во как, - смеётся Ванечка, - И какая ж у ней сказка должна быть!

- А ты - слушай!

Тут сказка начинается, сказка бабки Аграфены.

- Вот тебе, Ванечка, окно, а на нём, как видишь, жёлтые сосновые ящики, а в них - помидоры. В одном - длинные, пахучие, раскинули веточки, и плоды на них. Небольшие, комнатные, но всё равно - плоды. Алые. В другом же ящике - только-только стебли прорезались, светлые и очень тонкие ещё, едва принялась здесь рассада. А от чего это? От времени? Да, от времени. А в остальном - всё то же: и земля одна, и вода одна, и руки - мои. Но вот те - ранние, сейчас кушать и срывать  будем, а эти - поздние, им ещё ох сколько трудностей преодолеть надо, прежде, чем вкусить от них можно будет. А так кто посмотрит - ну что за хлопоты. Всё окно в плетях помидоров, и запах от листвы по всей квартире. Кому - воняет, а кому - нравится. Я вот люблю помидоры.

Жили на свете издавна Кривда, Печаль и Боль. Неразлучная шайка разбойников. Как они на свет появились, что у них за мать и отец были, никто не знает, ни одному святому то не ведомо, а ведомо только Господу. Господь им жизнь дал, в мир идти позволил, но в силах ограничил.

- Ты, Кривда, - сказал, - великую над человеком власть имеешь. С тобой человеку везде путь открыт. У тебя все пропуска  на руках и все двери меченные, в любой тебя знают и в любую впускают. В честном бою тебя не одолеть, да и не надо тебя одолевать. На тебя одна управа есть - время. Сколько ты ни живёшь, конец твой Мне известен, и конец этот - забвение. Одна от тебя польза есть. Ты без Правды Истины не бываешь; если  ты где возникла, там и Правда Истина недалеко. Где ты охотишься, там Истина живёт, ибо ты на неё только и охотишься.

Кривда, точно - добрый стрелок. И одет к лицу, и речь у него ласковая. Посмотришь на лицо - и вспомнишь о старом друге, вот он - такой же был. Кривду все за доброго знакомого и друга принимают.

- Ты, Печаль, - сказал Господь, - В ширь сильно раздалась, грузная очень. Грузность твоя тебе помогает добычу придушить, на неё навалившись, но в быстроте ты сильно своим собратьям уступаешь. Но тебе ж быстроты и не надо; ты как накатишь, так и не отпустишь до самой смерти. На тебя то и управа, что мысль о смерти. Кто думает о смерти, тому Печаль не ведома. Вот когда ты у Покаяния полы мыл, тогда при деле был. А теперь одно разоренье от тебя.

Печаль ростом - под облака, в плечах - как горный кряж, а сапоги у него каменные. Он и дубинку-то не часто берёт на разбой, ему кулака хватает. Но ленив. Спасть любит, поесть любит. Сладкое, а порой и вина выпить, немало вина.

- Ты, Боль, - снова заговорил Господь, - из собратьев твоих самый скорый, самый сильный. Но ты как ветер. Нашёл - и потом утих. Но бывает, что берёшь за самое сердце - тогда человеку смерть. Что твои собратья недоделали, ты довершаешь. У тебя помощники есть - болезни. Много их. Но уж если кто с тобой знаком, тот с двумя твоими собратьями справится.

У Боли - секиры и ножи. И шапка татарская. У Боли - зелий целый мешок. И действует он наскоком, сразу, мгновенно. Но бывает, что долго выслеживает, изматывает нарочными выстрелами, чтобы во всём теле болезненный огонь развился. Он так человека заморочить может, что все мысли погибнут и сердце опустеет.

- Ну что же, братушки, - молвил Господь, - дело ваше. Гуляйте, раз гуляете, ко Мне идти не хотите. Однако вот вам работа. Живёт в дальней горе за дальним лесом Лопушок. Но не Лопушок это, а каторжник, бедный человек, вам знакомый. В жизни своей он немало злодеяний совершил, но покаялся и о каторге своей не жалеет. Я хочу его в Свой Рай взять, в который Разбойник со Мною Крестной Мукой вошёл. Уже близко кончина Лопушка. Дам я вам коней - всякие искушения. И вы поезжайте к Лопушку, чтобы его испытать: остался ли он Мне верен.

- Что Ты, Господи, - возмутился Кривда, - Или не благ Ты? Верного своего Лопушка к страданиям Сам готовишь. Или крови на Тебе мало?

- Вся кровь - Моя, - отвечал Господь, - и не твоё, Кривда, дело, Мою Кровь отмывать.

Припомнили Кривда, Печаль и Боль, как при Воскресении Господь сатане хвост связал, и им тоже хвосты связал - приковав их к самому дальнему адскому камню, чтобы, когда адище зев раскроет, хвосты эти ему поперёк зева встали. Подумали, и пошли к дальней горе за дальний лес - Лопушка навестить. Долго шли. всё прошли - и дожди проливные, и дожди обложные, и реки быстрые, и жар огненный, и леса частые.

Лопушок тем временем каёлкой помахивал, камни вырубая из горы, гранит. У него способность была счастливая - он этот гранит будто под почвой видел. Люди, с кем он в бараке сидел, разговорчивые. От горя склонность к беседам развивается, а ещё если вина выпить - всю ночь говорить можно. А Лопушок на слова товарищей улыбается, и почти всегда молчит. За то и прозвали - Лопушок. Будто что он своей тихой улыбкой прикрывает. Каторжники Лопушка уважали. Он всё умел: готовить вкусно, чинить одежду, спички достать, боль заговорить. Всё умел. И никогда никому ни в чём не отказывал. О прошлом своём злодейском помалкивал, но видно было по глазам - не тронь; убить может. Лопушок и сам своих рук боялся; они как против воли его сами ходили. Хлоп - и нет замка. Бац - и пёс в предсмертном визге зашёлся. Но Лопушок зверьё любил и старался всякого бесхозного обогреть и накормить. То у него снегирь живёт, а то и вовсе  волчицу притащил. Сдохла серая, ранена была, но Лопушок над нею бился как над дочкой, лечил и кормил. Когда умерла, закопал за дровяным складом и даже плакал.

Долго ли коротко, пришли Кривда, Печаль и Боль к острогу, в котором Лопушок время своё коротал.

- Ну, - Кривда говорит, - сейчас вина возьму побольше, да и с его товарищами поговорю. Всё расскажу, про его лицемерие и тайные замыслы. Всё поведаю, что он о них думает и говорит начальникам.

- А я, - сказал Печаль, по голове его за добрые дела поглажу. Грустно ему станет, ох грустно. Затоскует навек.

- А я, - сказал Боль, - тело его жгучей проволокой обовью, когда уснёт. Ни рукой, ни ногой пошевелить не сможет.

Что решили, то и сотворили. Лежит Лопушок на подстилке, тело у него всё ноет, и слушает, как товарищи его, кому много добра сделал, совещаются его убить за доносы на них начальству. И тоска у него в груди такая, что вот-вот дыхание прекратится. Тогда Кривда, Печаль и Боль пришли к нему, сели рядом.

- Ты, Лопушок, - говорит Кривда, - можешь стать свободным. Вот сейчас мы уйдём, а ты встань и посмотри за печкой. Там прут железный, крепкий лежит. Ты его возьми и иди к восточной стене острога. Она невысокая. Возле  неё теперь один только часовой стоит. Ты его разом уберёшь. А товарищи твои, как сбежишь, о тебе забудут. Мы обещаем.

- Эх ты, Кривда, - отвечает Лопушок, - не знаешь ты человека. Если они меня, который их кормил-поил и лечил, убить хотят, ужели то забудут, что я бежал, а они - в остроге. Всяко найдут способ меня убить. Не они, так друзья их на воле убьют. Мне живым отсюда не выйти, это мне такой дворец покаянный выстроен.

- Не хочешь идти, - заговорил Печаль, так я Страх вызову. И научу товарищей твоих тебя этим самым прутом и убить.

- Такое моё дело, значит, умереть от человеческой руки, того достоин, - вздохнул Лопушок.

- Ах ты, ведь старик совсем, - взъярился Боль. Лопушок только глаза прикрыл, а из них - едкие слёзы пошли.

- Давай-давай, братушка. Всё равно мне из этого чертога дороги нет. Только к Богу и дорога.

Долго так беседовали Кривда, Печаль и Боль с Лопушком, но ничего не добились. А тем временем товарищи Лопушка очнулись - истёк ведь срок Кривды-то. Очнулись, подбежали - а Лопушок уж последний взох испустил, остывает тело его. Встрепенулись товарищи: да что ж мы, да как же так. Омыли, отпели, похоронили Лопушка, крест на могиле поставили. А как ночь пришла, вошёл к ним Лопушок, в новой одежде, светлый, умытый и радостный.

- Друзья вы мои, братья. Что бы я без вас делал, не знаю. Совсем Господь меня простил, оставил мне мои грехи. Благодарю, что меня отпели и омыли. Скажу Господу, чтобы это вам всем вспомнилось.

И дал Лопушок каждому своему товарищу зелёный лист с райского дерева, к веселью духовному и крепости телесной. А кто сказку слушал - тот молодец. На чём - и сказке конец.

- Вот как Лопушок своих товарищей спас! - воскликнул Ванечка, засыпая.

А мама колыбельную поёт: за широкими морями, за высокими холмами.

?

Log in

No account? Create an account