?

Log in

No account? Create an account
птицы

kamenah


На Середине Мира

Стихи. Дневниковые записи.


Previous Entry Поделиться Next Entry
сказка
птицы
kamenah
ЛОПУШОК
сказка

Мать укладывает младенца спать. Младенцу уж семь лет - хорош младенец! Отрок почти. Волосы кудрявые, весёлые, глаз блестит, ну точно - пострелёнок. Зовут Ванечкой, конечно. Ванечка спрашивает:

- Мама, вот ты всё сказки рассказываешь. А можешь рассказать такую сказку, чтобы просто и сразу, вот так поверить.

- Всё тебе, Ванечка, сказки. А вот как без сказок - всё равно жить придётся. Или нет?

- Ладно, расскажи, расскажи, - просит Ванечка. А сам думает: "Если не верить - это как? Тогда и сказки не нужны. А если верить, то не знаю - как без сказок. Наверно, можно, но я не знаю".

- Умный ты очень, - вздыхает мама, - я отцу Георгию на тебя пожалуюсь.

Ванечка даже голову приподнял: расстроился. Это он - маме боль причинил? Как же это - боль? Зачем - боль? Он не хотел... Зачем же эта боль существует? А если без боли?

- Я расскажу тебе сказку, которую мне моя сиделка, бабушка Груня, рассказывала.

Ванечка заулыбался: маме не больно. Простила. Он про прощение очень мало что знал, так только, сердечком, и по словам взрослых. Мама очень прощение ценила. И даже говорила порой:

- Нет у нас денег, а мы с тобой весь мир прощением купим.

- Купим, - соглашался Ванечка, - и папе большую машину.

Машина, конечно, очень нужна - почти как ноги.

Ну, так сказка начинается. Весьма пожилая сказка, много где побывавшая и много что повидавшая. У неё - белый тонкий пуховый платок. Эти платки быстро в негодность приходят: становятся жёсткими, клочкастыми, теряют нежность и пушистость. А вот у этой сказки не так: платок не свалялся, будто она его в специальном растворе купала, или в какой талой снеговой воде, обувка не сносилась. Сидит сказка невидимо рядом и ждёт своего часа.

- Бабушка Груня - это груша? - спрашивает Ванечка.

- Нет, улыбается мама, - Груня - это Аграфена! Драгоценное имя. Неописуемая.

- Во как, - смеётся Ванечка, - И какая ж у ней сказка должна быть!

- А ты - слушай!

Тут сказка начинается, сказка бабки Аграфены.

- Вот тебе, Ванечка, окно, а на нём, как видишь, жёлтые сосновые ящики, а в них - помидоры. В одном - длинные, пахучие, раскинули веточки, и плоды на них. Небольшие, комнатные, но всё равно - плоды. Алые. В другом же ящике - только-только стебли прорезались, светлые и очень тонкие ещё, едва принялась здесь рассада. А от чего это? От времени? Да, от времени. А в остальном - всё то же: и земля одна, и вода одна, и руки - мои. Но вот те - ранние, сейчас кушать и срывать  будем, а эти - поздние, им ещё ох сколько трудностей преодолеть надо, прежде, чем вкусить от них можно будет. А так кто посмотрит - ну что за хлопоты. Всё окно в плетях помидоров, и запах от листвы по всей квартире. Кому - воняет, а кому - нравится. Я вот люблю помидоры.

Жили на свете издавна Кривда, Печаль и Боль. Неразлучная шайка разбойников. Как они на свет появились, что у них за мать и отец были, никто не знает, ни одному святому то не ведомо, а ведомо только Господу. Господь им жизнь дал, в мир идти позволил, но в силах ограничил.

- Ты, Кривда, - сказал, - великую над человеком власть имеешь. С тобой человеку везде путь открыт. У тебя все пропуска  на руках и все двери меченные, в любой тебя знают и в любую впускают. В честном бою тебя не одолеть, да и не надо тебя одолевать. На тебя одна управа есть - время. Сколько ты ни живёшь, конец твой Мне известен, и конец этот - забвение. Одна от тебя польза есть. Ты без Правды Истины не бываешь; если  ты где возникла, там и Правда Истина недалеко. Где ты охотишься, там Истина живёт, ибо ты на неё только и охотишься.

Кривда, точно - добрый стрелок. И одет к лицу, и речь у него ласковая. Посмотришь на лицо - и вспомнишь о старом друге, вот он - такой же был. Кривду все за доброго знакомого и друга принимают.

- Ты, Печаль, - сказал Господь, - В ширь сильно раздалась, грузная очень. Грузность твоя тебе помогает добычу придушить, на неё навалившись, но в быстроте ты сильно своим собратьям уступаешь. Но тебе ж быстроты и не надо; ты как накатишь, так и не отпустишь до самой смерти. На тебя то и управа, что мысль о смерти. Кто думает о смерти, тому Печаль не ведома. Вот когда ты у Покаяния полы мыл, тогда при деле был. А теперь одно разоренье от тебя.

Печаль ростом - под облака, в плечах - как горный кряж, а сапоги у него каменные. Он и дубинку-то не часто берёт на разбой, ему кулака хватает. Но ленив. Спасть любит, поесть любит. Сладкое, а порой и вина выпить, немало вина.

- Ты, Боль, - снова заговорил Господь, - из собратьев твоих самый скорый, самый сильный. Но ты как ветер. Нашёл - и потом утих. Но бывает, что берёшь за самое сердце - тогда человеку смерть. Что твои собратья недоделали, ты довершаешь. У тебя помощники есть - болезни. Много их. Но уж если кто с тобой знаком, тот с двумя твоими собратьями справится.

У Боли - секиры и ножи. И шапка татарская. У Боли - зелий целый мешок. И действует он наскоком, сразу, мгновенно. Но бывает, что долго выслеживает, изматывает нарочными выстрелами, чтобы во всём теле болезненный огонь развился. Он так человека заморочить может, что все мысли погибнут и сердце опустеет.

- Ну что же, братушки, - молвил Господь, - дело ваше. Гуляйте, раз гуляете, ко Мне идти не хотите. Однако вот вам работа. Живёт в дальней горе за дальним лесом Лопушок. Но не Лопушок это, а каторжник, бедный человек, вам знакомый. В жизни своей он немало злодеяний совершил, но покаялся и о каторге своей не жалеет. Я хочу его в Свой Рай взять, в который Разбойник со Мною Крестной Мукой вошёл. Уже близко кончина Лопушка. Дам я вам коней - всякие искушения. И вы поезжайте к Лопушку, чтобы его испытать: остался ли он Мне верен.

- Что Ты, Господи, - возмутился Кривда, - Или не благ Ты? Верного своего Лопушка к страданиям Сам готовишь. Или крови на Тебе мало?

- Вся кровь - Моя, - отвечал Господь, - и не твоё, Кривда, дело, Мою Кровь отмывать.

Припомнили Кривда, Печаль и Боль, как при Воскресении Господь сатане хвост связал, и им тоже хвосты связал - приковав их к самому дальнему адскому камню, чтобы, когда адище зев раскроет, хвосты эти ему поперёк зева встали. Подумали, и пошли к дальней горе за дальний лес - Лопушка навестить. Долго шли. всё прошли - и дожди проливные, и дожди обложные, и реки быстрые, и жар огненный, и леса частые.

Лопушок тем временем каёлкой помахивал, камни вырубая из горы, гранит. У него способность была счастливая - он этот гранит будто под почвой видел. Люди, с кем он в бараке сидел, разговорчивые. От горя склонность к беседам развивается, а ещё если вина выпить - всю ночь говорить можно. А Лопушок на слова товарищей улыбается, и почти всегда молчит. За то и прозвали - Лопушок. Будто что он своей тихой улыбкой прикрывает. Каторжники Лопушка уважали. Он всё умел: готовить вкусно, чинить одежду, спички достать, боль заговорить. Всё умел. И никогда никому ни в чём не отказывал. О прошлом своём злодейском помалкивал, но видно было по глазам - не тронь; убить может. Лопушок и сам своих рук боялся; они как против воли его сами ходили. Хлоп - и нет замка. Бац - и пёс в предсмертном визге зашёлся. Но Лопушок зверьё любил и старался всякого бесхозного обогреть и накормить. То у него снегирь живёт, а то и вовсе  волчицу притащил. Сдохла серая, ранена была, но Лопушок над нею бился как над дочкой, лечил и кормил. Когда умерла, закопал за дровяным складом и даже плакал.

Долго ли коротко, пришли Кривда, Печаль и Боль к острогу, в котором Лопушок время своё коротал.

- Ну, - Кривда говорит, - сейчас вина возьму побольше, да и с его товарищами поговорю. Всё расскажу, про его лицемерие и тайные замыслы. Всё поведаю, что он о них думает и говорит начальникам.

- А я, - сказал Печаль, по голове его за добрые дела поглажу. Грустно ему станет, ох грустно. Затоскует навек.

- А я, - сказал Боль, - тело его жгучей проволокой обовью, когда уснёт. Ни рукой, ни ногой пошевелить не сможет.

Что решили, то и сотворили. Лежит Лопушок на подстилке, тело у него всё ноет, и слушает, как товарищи его, кому много добра сделал, совещаются его убить за доносы на них начальству. И тоска у него в груди такая, что вот-вот дыхание прекратится. Тогда Кривда, Печаль и Боль пришли к нему, сели рядом.

- Ты, Лопушок, - говорит Кривда, - можешь стать свободным. Вот сейчас мы уйдём, а ты встань и посмотри за печкой. Там прут железный, крепкий лежит. Ты его возьми и иди к восточной стене острога. Она невысокая. Возле  неё теперь один только часовой стоит. Ты его разом уберёшь. А товарищи твои, как сбежишь, о тебе забудут. Мы обещаем.

- Эх ты, Кривда, - отвечает Лопушок, - не знаешь ты человека. Если они меня, который их кормил-поил и лечил, убить хотят, ужели то забудут, что я бежал, а они - в остроге. Всяко найдут способ меня убить. Не они, так друзья их на воле убьют. Мне живым отсюда не выйти, это мне такой дворец покаянный выстроен.

- Не хочешь идти, - заговорил Печаль, так я Страх вызову. И научу товарищей твоих тебя этим самым прутом и убить.

- Такое моё дело, значит, умереть от человеческой руки, того достоин, - вздохнул Лопушок.

- Ах ты, ведь старик совсем, - взъярился Боль. Лопушок только глаза прикрыл, а из них - едкие слёзы пошли.

- Давай-давай, братушка. Всё равно мне из этого чертога дороги нет. Только к Богу и дорога.

Долго так беседовали Кривда, Печаль и Боль с Лопушком, но ничего не добились. А тем временем товарищи Лопушка очнулись - истёк ведь срок Кривды-то. Очнулись, подбежали - а Лопушок уж последний взох испустил, остывает тело его. Встрепенулись товарищи: да что ж мы, да как же так. Омыли, отпели, похоронили Лопушка, крест на могиле поставили. А как ночь пришла, вошёл к ним Лопушок, в новой одежде, светлый, умытый и радостный.

- Друзья вы мои, братья. Что бы я без вас делал, не знаю. Совсем Господь меня простил, оставил мне мои грехи. Благодарю, что меня отпели и омыли. Скажу Господу, чтобы это вам всем вспомнилось.

И дал Лопушок каждому своему товарищу зелёный лист с райского дерева, к веселью духовному и крепости телесной. А кто сказку слушал - тот молодец. На чём - и сказке конец.

- Вот как Лопушок своих товарищей спас! - воскликнул Ванечка, засыпая.

А мама колыбельную поёт: за широкими морями, за высокими холмами.