птицы

kamenah


На Середине Мира

Стихи. Дневниковые записи.


Previous Entry Поделиться Next Entry
НА СЕРЕДИНЕ МИРА - ЕЛЕНА ДОРОГАВЦЕВА - ДВЕ ТЫСЯЧИ ПЯТЫЙ
птицы
kamenah
ЕЛЕНА ДОРОГАВЦЕВА



Текст, автор, клетки

Литературный текст, сам по себе, является самодостаточным источником информации об авторе и даже более того. Автор оголён и беззащитен перед читателем. Стиxи — крайняя степень открытости. Можно спрятаться за мастерство, за пренебрежением к рифме, но нельзя соврать в главном. Нельзя соврать себе, иначе слово, как проводник, перестанет включать в читателе остроту реальности происxодящего. Придерживая, приберегая, обманывая самого себя, поэт неизбежно дистанцируется от слова. Вы поймёте и почувствуете то, что думал и ощущал пишущий, и это будет максимально полным знанием, какое может передать о себе поэт. Опыт чужого мышления и переживания — это самая точная фотография, самое надёжное знакомство.

Эта подборка пролежала целое десятилетие как дневник, в надежде, что когда-нибудь будет озвучен. Наши клетки полностью обновляются за семь лет и, по большей части, эти стиxи сочинил уже совсем другой человек—не тот, кто пишет сейчас эти строки. Таким образом, знакомство читателя с автором и автора с самим собой может быть рождено, преумножено и раскрыто с новым смыслом.


ДВЕТЫСЯЧИПЯТЫЙ
фрагменты
(подборка публикуется в авторской редакции)


***
Уши - самое нежное место. звук истончается в декабре,
кристаллизуется в память, съедает запах, движется по оси.
кружится вдоль по бульварам в центр из области
эхо остолбеневшего леса - трещинка в серебре.

робкий, шершавый, горчащий шрамик. так мироточит ртуть.
градусник битый. струится, скачет шарик — поймать, найти!
в чёрный озон его, в жидкий азот его до тридцати девяти!
белым затянуто, стёрто напрочь. нужное подчеркнуть.

можно придумать любое прошлое, только не о постели –
вся простота тяжелее выхлопа, выдоха тяжелей.
ржут и качаются еле-еле шапки-ушанки елей.
тронь и осыпется веткой, венкой лопнет. дыши нежней!

проще смотри на предметы, смело мёртвое обходи,
бурые пятна и контур в целом мелом не обводи.
треснет в ушной перепонке, лопнет узел-кулак в груди.
тело как тело, лежит и стынет. слушай его! гудит.



***
Когда на рассвете вокзалы теряют черты,
одетые в белое, лёгкое не по погоде,

счастливые люди за хлебом из дома выходят,
позёмка поспешно стирает за ними следы:
и не было их, и не буде. тебе показалось.

сужаются улочки, сыпется небо взашей.
как тихо, как тикает пульс, как смеются подошвы!

ты — маленький мальчик, ты чувствуешь чистою кожей
как снег забивается в каждую дырочку шва.
по льду переулка идёт полусонная лошадь.       
нам снится она. она призрак. она не жива.

Как цокает пульс. это пульс. это белым поп-корном
на голову лопнувшим чудом спускается город.
везде появляются люди и в ногу идут.
и тётя с авоськой, и толстая девочка с горном,
и бомж чудесатый, и дядя с боксёром усатым.       

счастливые люди, которые просто живут.
не знают кто ты и откуда твой шарф полосатый.

***
Ты просыпаешься утром и вспоминаешь сад
густо заросший, в нём даже яблонь нет.
мимо летят самолёты, идут поезда,
лодки уходят в море, неся Кибальчишу привет.

стаи несутся мимо на самый восточный край,
режет дремоту их гулкий ревущий звук.
детским секретом спят под стеклом в песке
тёмный огрызок яблока, мёртвый шершавый жук.

вся твоя нежность внутри у камчатских птиц,
лишь засмеёшься — вскинутся, и сгорит
сад, поднимаясь смехом до самых век.
тронешь губами — свежей ссадиною саднит,

ноет тоскливой музыкой где-то за кадром сна,
мокрой иргою, растущей из твоего нутра.

ты вспоминаешь ночью слабый запах её тепла,
как солона и влажна её кора.

***
Наши планы на будущее — анекдот для Олимпа.
то ли мы так любимы, то ли это шанс заслужить прощение.
так жалеют щенков и котят. всех уносит сильным течением.
я не знаю, что лучше, но мне не нужно такого нимба.
я могу только так любить, чтоб потом не каяться.
если уж убивать, так точно в темя.
солнце не знает часа и, падая, ускоряется.
звук капающей воды—реальное время.
всё лучшее отдаляется со скоростью света.
вселенная расширяется,
и ты не можешь не знать об этом.

Летом
мы поедем кататься на велосипеде.
будут петь кузнечики, ветер спутывать волосы.
мы доедем до рынка, накупим различной снеди,
будем глядеть, как самолёт оставляет белёсые полосы,
будем смотреть на небо.


Наш мир уже никогда не будет таким прекрасным.


***
Смутное, нарастающее беспокойство приходит вечером,
когда пыль на лету замирает, воздух недвижим.
и тянется долго, до оттепели, когда уже нечего
искать у обветренных губ и ниже, ниже,
где кожа так пахнет мною.
ты помнишь, море
сжигало глаза. нас прибило к баркасу Ноя,
где твари по паре, и нас было только двое.
но если мы ищем на этой земле покоя,
зачем, объясни мне, мы выжили в тот потоп?
и вот, превращаясь в воду, в пучину вод,
глотаю тебя. так спасён был когда-то Китеж.
но ты сквозь всю эту влагу меня не видишь,
поскольку и в этом Саду я стою одна.
неужели я—покорённая глубина,
исхоженная поверхность, изученная до мелочей?
ничей
участок суши?
прерви мою речь удушьем,
сглотни все мои слова.

кому я нужна отдельно?
натянутая предельно,
вырванная из нутра,
ребра твоего,
любящая до утра.




***
За тире отчужденья, на выдохе, там, в немоте,
повисают слова как вода где-нибудь в Магадане,
только в воздух попав. рассыпается влага в стакане
вместе с тарой гранёной, но спирт проникает как вдох.


Всё становится ясно: нельзя ничего говорить.
всё, что будет открыто и выдано—рухнет и сгинет.
сдвинет азимут слово, но то, что меня не покинет.
я молчу.


Разве рыба немая? она говорит под водой.
так и ты говори, разворачивай звуки и в глотку
возвращай, задыхайся, давись, пересилив щекотку,
так хочу проглотить.


Леска туго натянута. видишь, как о воду бьюсь?
ты рыбак! ты поймаешь на слове, на сломанном зрении.
я уже ничего не ищу, ничего не боюсь,
не молюсь о спасении.


***
По белому полю, по следу тяжёлых колёс
до ближнего леса, до речки, замёрзшей в изгибе,
где плёс, запорошенный, чертополохом порос,
ни птицы, ни зверя — одна тишина и погибель.

Гремят фейерверки вдали, у тебя за спиной,
мелькают гирлянды и ёлки горят у застолья,
и блочные башни блестят ледяною стеной,
а здесь впереди только воздух и долгое поле.

Есть где-то дорога, но глазом не виден просвет,
и снег редким пухом цыплячьим — рябая завеса.
Сливается небо с пролеском и сходит на нет
в овраге, где холм поднимается лиственным лесом.

Иди и молчи, и кричи хоть на все голоса
никто не услышит, никто не узнает причину,
никто не увидит больного кривого лица
и не распознает в тебе ни дитя, ни мужчину.

В каком из бесчисленных «я» отражается ложь?
но, как не цепляйся за край невесомости ватной,
на мёрзлой земле не оставишь следов от подошв,
когда ты пойдёшь через белое поле обратно.


***

Можно зависнуть над пустырём, покрытым порослью
берёзовой, еле заметной с птичьего полета, но
неразличимы взлётно-пасадочные полосы
запасного аэродрома в Лёдово.
здесь невозможно жить и не стать кустарником,
в марте—ветлою, дёрном покрыться в мае.
целую зиму пьяный сосед с напарником
на пустыре гоняют собачьи стаи.
раны промочат, возобновляют вылазки
братья в отставке разного чина- звания.
долгой водою грозят снегопады, заморозки—
место всегда оправдывает название.
льдиной дрейфующей наша земля окажется—
не удавиться, не завести любовника.
не приживутся здесь никакие саженцы,
если смотреть на это глазами садовника.



***
                                                        Инге Кузнецовой.

Как лимонная косточка, что сначала кислит,
а потом горчит, так жизнь удивляет.
так каждая мелочь ложится в цветную мозаику чуда.
и робкого счастья прозрачный светящийся вид
приходит с испугом. покуда
в твоём хрупком теле из семени вырастет плод,
из чувства— сознанье, из горькой потери—наука,
горчащее солнце за город стократно зайдёт
и мышцу в груди разорвёт от гортанного звука.
я знаю итог. я уверена—нет тупика.
так мир создавался, и мы настояли на оном.
так ветки морозом обглоданы будут, пока
они не взорвутся зелёным.

?

Log in

No account? Create an account