Category: общество

птицы

АРТИКУЛЯЦИЯ №8

Новый номер альманаха, где помимо текста есть и фото!
В восьмом  номере три стихотворения из цикла "12 видений" и несколько фотографий из фотоальбома "Идиотия". Это первая публикация моих фоторабот помимо хроники фб.


птицы

дневник

дневник

Елена Шварц в воспоминаниях (цитирую навскидку) дала мысль, что ей повезло: она родилась в нужное время, в нужном месте и среди нужных людей. Про удачное время и место в отношении себя тоже могу сказать.

птицы

ФБ любовь моя

Сергей Ташевский
о романе
"ФБ любовь моя".


фрагмент

"Посты, рассказывающие о жизни героини, о ее детстве, болезни, старении и одиночестве чередуются с главками из фантастического романа на всем протяжении повести, и конечно же этот приём заставляет вспомнить о знаменитом современном романе, в котором исследуется утрата человеком фундаментальных человеческих качеств. Речь, разумеется, о «Возможности острова» Мишеля Уэльбека, где действие также развивается параллельно в современном и пост-апокалиптическом мире, населённом людьми-растениями. У Уэльбека и там, и тут правят бал отчуждение и безликие виртуальные послания, а выход из одиночества возможен лишь через ощущение поэзии, через обретение уязвимости и смертности. Но роман Натальи Черных – не вполне о том же. Одиночество героини, ее уход в социальную сеть не столько проклятие, сколько свободный выбор, даже любовь (о чем прямо сказано в названии романа). "

*Мне нравится это прочтение.
птицы

НЕВОСТРЕБОВАННЫЕ

НЕВОСТРЕБОВАННЫЕ
Новая поэма в ЛиTerrатуре
.
Написана около года назад. Кто любит "Пиьсма заложника" - сюда.

*
Почему они люди?
Не подходи, у кого на проезд,
На общественный транспорт
Средства в наличии.

Почему взяты сны,
Когда в человеческой жизни
Большая часть
Растет не из снов?

А если из снов
Бытие произрастает,
Сон и цена ему.

Сон к зеркалу пленкой не примотать
Накануне перемещения
С места на место.

Сны порой возвращаются.
птицы

дневник

дневник

Июнь традиционно время высокой активности: вечера, премии, фестивали, какие хочешь. Обзоров я давно не пишу и этому рада.

Про премии. Мне довелось работать не в самых мелких - простым ридером и помощником ведущего ридера. В жюри никогда не входила и не хочу, награждения были, но малозначительные. Но вот мой взгляд изнутри.

Премия дается не произведению или автору, а номеру на скачках. Мнение к началу работы премии уже сформировано. Некая грандесса так и сказала про одну премию: я уже пришла на все готовое. И это правда.

Однако премия дает довольно веселый гипноз: тебя оценила общественность (дали диплом), и прочие радости. Поела на фуршете в ЦУМе, например, как было со мной. Это очень важная часть жизни автора, почти как деньги.

А вот деньги - главное. И кому их дать, ни качество произведения, ни известность автора не подскажут никогда. А подскажут - люди и обстоятельства: состав жюри, легкое местничество, связи, активность мерцания в литературной пене и прочее.

Так что пусть будет больше денежных премий и номинаций в них, авось поэты с писателями и купят себе выпивку.
птицы

Неоконченная хроника перемещений одежды. Разговор о книге.

ЕСЛИ НЕТ СТЕН - ДОМ ВСЕ РАВНО ЕСТЬ. ПОТОМУ ЧТО ЕСТЬ ОДЕЖДА.

Разговор о книге в библиотеке имени Некрасова на Бауманской.
Фрагменты интервью
.

28 мая в Некрасовке поэт и прозаик Наталия Черных представит свой роман «Неоконченная хроника перемещений одежды», вышедший в издательстве «Эксмо». Вокруг книги, героиня которой — шопоголик особого типа, шопоголик без денег, будет выстроен разговор о жизни среди вещей, о девяностых и о шопинге, местом действия которого был Черкизовский рынок.

«…Рассказ мой будет о любви к Черкизону. Это была недолгая и страстная любовь. Черкизон возник внезапно, долгожданным возлюбленным, а ушел тихо, а я почти не заметила, как он ушел».

Специально для сайта Некрасовки автор рассказала о том, как писала новый роман, и о его героях, о личных покупках на Черкизоне, про свопы и коллабораты, итальянских крестьян и сокрушение идолов, а также много всего другого.

«После знакомства с Черкизоном поняла, что одежда — это пластика жизни. По ней не встречают и не провожают. В ней спасаются или гибнут».

Про совриск, итальянских крестьян и сокрушение идолов

Кстати, насчет совриска. Есть такой Маурицио Каттелан, известный автор, раскрученный в мире совриска — такой папа и дедушка всем этим инсталляциям и «хеппиннингам». Он родился в какой-то итальянской глубинке, мало что читал, никакой теорией и практикой искусства не занимался, как он сам говорил. Но посмотрите, что такое итальянский крестьянин? У него же в костях Боккаччо. Он же Данте наизусть знает. Почему? Потому что кто-то из его предков наизусть Данте знал. И причем не просто из «Ада», а из «Чистилища» и из «Рая». У него же родственники наверняка либо за Дуччо, либо против Дуччо были.

У Маурицио есть одна инсталляция, где на Папу летит камень, а Папа с этим крестом падает. И вот тут интересная вещь получается. Берем книгу пророка Даниила, который видит сон, а затем Навуходоносор его вызывает и просит объяснить, что он видел. Сон пророческий: камень падает, сокрушая идола. Получается такая антиклерикальная штука, но в каком-то здоровом смысле. Потому что первенствующая церковь была невероятно харизматичной — они действительно сокрушали идолов. И они даже были очень агрессивны по отношению к самим себе: они понимали, что «не сотвори себе кумира», и умели с этим работать так, как мы сейчас себе не представляем. Для нас это только фраза, а они с этим работали. Представляете себе этот ветхозаветный закон, накопленный за несколько тысяч лет Библией, от этого избавиться было гораздо тяжелее, чем от влияния Муссолини. И весь Каттелан в этом. Он художник, он широк, но при этом он остается католиком и это интересно, он денди в отношении веры.

Про любовь

Любовь — это не шоколад, не нечто сладкое. Она иногда молчит, потому что у нее нет слов утешения. Утешение — это противоположность любви. Был такой поэт Евгений Латышев, у него были стихи (опубликованы в журнале «Юность», 1992) про «агрессию любви, железную поступь любви», и тогда мне хотелось сказать, что это глупость. Но мы все в 1992 слушали Летова (хотя я Летова не любила), и как-то на фоне этих песен я примирялась с этими словами. А потом дальше я поняла, что любовь — это не просто погладить по голове, принять, накормить. Ты можешь, вообще, дать человеку в жизни от ворот поворот. Но при этом любить его до конца жизни. Твоя душа всегда будет рядом с ним.

Но вот перекраивать его ты не имеешь права.

А еще любовь очень любит действие. Но если ты что-то делаешь для человека, ждать или требовать благодарности не стоит.

Все это я очень старалась выразить в «Письмах заложника». Там героиня не стремится увидеть того, ради кого пошла в заложники, не стремится построить с ним отношения, практически не думает о нем. Она пишет эти письма и очень похожа на одну из героинь «Приходских повестей» («Послушница Вера»), которая пишет 7 писем человеку, изменившему ей. А здесь героиня пишет их, вообще не думая, что они дойдут. Она живет тяжестью жизни того человека, за которого пошла в залог.

Любовь — это когда берешь человека в свой размер.

О логоцентричности

Все мы, говорящие по-русски, логоцентричны. Причем экзистенциально. Кирилл и Мефодий переводили «Евангелие от Иоанна». И для многих первыми словами, написанными на кириллице, стала фраза: «В начале было Слово, и Слово было у Бога…» И вся русскоязычная письменность крутится вокруг этого, это ядро. Хотим мы или нет — мы логоцентричны.

О фотопроекте «Идиотия»

Это фотоколлажи из фото, сделанных мной. Все материалы живые. Они делаются либо на основе селфи, либо на основе других реальных фотографий. Идея фотопроекта — внутренняя жизнь человека, которая из него выходит и выражается во внешних признаках. «Идиотия» для меня очень приятное слово, оно выражает тонкое состояние радости (не очень бурной, но подлинной и глубокой), «когда покров земного чувства снят», на грани умирания, свободное от бытовой тяжести. Поэтому в каждом полотне «Идиотии» есть напряжение между восторгом и легкой невыносимой тяжестью бытия.

птицы

На Середине Мира - записки редактора.

Об одном стихотворении
Игоря Караулова



"КОНГО"

О стихотворении Игоря Караулова "Конго" из подбора "Фантастическая четверка". Начну с того, что одной из самых любимых книг детства были "Как храбрый Мокеле добыл для людей солнце. Сказки с реки Конго". Река действительно называется миллионорукой


"Конго" Игоря Караулова - простая и чудесная история о возникновении леса на берегу реки. Что было раньше - лес или река, не важно, важны предметы, их породившие. Это отрубленные в наказание члены людей. И река, и лес появились из недозволенного, запретного, из останков. Как и собственно жизнь. Чудо понимается как нечто скрытое, запечатанное табу. Но это вполне в духе Африки. Особенно то, что обычай отрубать руки перенят от белых людей, которые не совсем люди с точки зрения конголезца. Это либо боги, либо колдуны. Стихотворение не говорит прямо, что это нелюди, но указывает, что они "другие". Строка: "последнее понравилось больше всего" (отрубать руки) служит и завершением предыстории, и началом собственно истории о возникновении реки Конго. Здесь бельгийцы уже не бельгийцы, а некие пра-люди, белые медведи, что ли. В этом стихотворении о Конго мне именно белых медведей и не хватило. Но, скажем, они подразумеваются.


"Конго" сложено как эпическая мини-поэма, растворяющаяся в лирическом стихотворении, отчего то приобретает "миллион рук", как будто в нем преобразились в поэтических "рыб" миллионы слов. Это довольно крупное словесное образование интересно именно тем, что кажется невероятно многословным, многоструйным, перенасыщенным. Здесь и бельгийцы (белые медведи), и река, и трубки, и отношения внутри племени, и отношения с соседними племенами, и отношения собственно к человеку. Не следует забывать, что в африканских легендах люди происходят от зверей, а звери являются родоначальниками племен или вообще родственниками. Только все это по-африкански. У майя или эскимосов история о возникновении леса возле реки звучала бы иначе. Однако "Конго" аскетично в выразительных средствах, чем и прекрасно. Здесь каждое слово взвешено и обточено, как камень охотника.



Однорукие люди
уходили в леса
замирали
пускали корни
превращались в деревья




Эти люди уже не совсем люди, и еще не деревья. Между человеком и деревом есть промежуток, когда человек без одной руки становится равен отрубленной руке. Эту мысль подтверждает разбивка на строки и глагол "замирали", он выполняет роль паузы, в которой весь человек становится - другая рука. Рука вырастает до символа первого порядка. И уже дальше возникает сакраментальная рыба.



Отрубленные руки
уползали к ближайшей воде
превращались в рыб




После появления "рыб" можно развернуть эпитет реки Конго - миллионорукая.


Интереснейший момент: руки-рыбы становятся человеком, как ранее человек стал деревом, а его рука стала ему равна. Руки ползут (уползают) как люди, стремятся к воде, к источнику жизни.


В "Конго" Игоря Караулова гипнотизирует именно что неделимость, цельность жизни. Все стихотворение именно так и создано: от строчки к строчке, спиралевидно. Если нарисовать его, то получится нечто среднее между прихотливым конголезским орнаментом и декоративным изображением галактики. Вся история солнечной системы в одном рассказе - трепетными неровными строфами.
птицы

Четыре льва: Дмитрий Авалиани, Вилли Мельников, Сергей Сольми. И Герман Лукомников.

ЧЕТЫРЕ ЛЬВА

Три плюс один. Троих нет, один жив, о нём - в последнюю очередь. Так случилось, что с 1990 до 1995 или даже до 1997-го была лично знакома с тремя художниками, которые были артистами в древнем смысле этого слова. Они умели всё, и даже больше этого "всё", сложившегося до появления фотографии и кинематографа. В сообщении будут только короткие мемуарные записи. Все четверо родились под знаком Льва. Так что можно сказать - ЧЕТЫРЕ ЛЬВА.Отличный герб русского искусства 90-х.

Авалиани производил удивительное впечатление тем, что это был ангел. Я к нему по-другому относиться не могла. Он ходил неслышно. По крайней мере я не помню звука его шагов. И от него почти ощутимо шла сильная тепловая аура. Его листовертни и стихи всегда действовали примиряюще. Пример был на мне. В то время я намеренно отталкивалась от знакомств и общения, так как было неуютно - ни в Чеховке, ни в Георгиевском. Неприятие касалось даже Авалиани. Но как только он начинал читать или разворачивал свои космические листы- мир становился менее тревожным. Это было слово и действие, изменявшие отношение к миру. С агрессивного на творческое. И я начала рисовать, а потом и фотографировать.

Вилли Мельников для меня был неким домашним чудом. То есть, чудом одного дома, где он любил возникать. Я спорила с ним. Он терпеливо слушал, иногда называл "поэткой", ничего унизительного в виду не имея. Вокруг него роились слухи. Мои уши тоже кое-что страшное слышали, от него самого. Что, мол, ему на войне пришлось есть человеческое мясо, а оно противно-сладкое. Это было сказано в контексте голода. Обсуждалось местное скудное меню, и кому-то захотелось мяса. На что Вилли вполне юродски и отреагировал. Даже сейчас не сомневаюсь, что Вилли был немного сумасшедшим - в старом английском смысле. Идиотом. Его сознание потому и могло порождать "видения многих языков", что было смещено и как бы треснуто. Вместе с тем Вилли - один из немногих людей, которые на мой глаз способны были убить. Когда он приходил в ярость, он не юродствовал, а начинал цепенеть. Я видела только раз, было страшно. Бесед и проведенного вместе с Вилли времени было очень мало, чтобы я считалась его другом (кем-то, кто считает себя его близкими). Но мне на Вилли повезло. Я за много лет не видела от него ничего дурного. А то, что делаю с фотографией, отчасти идёт от Вилли. Уверяю, это был гениальный фотограф и коллажист.

Сергей Сольми, или просто Сольми, был настолько любимцем тусовки, что отвращение к нему было просто необходимо. Он это понимал, и бравировал. И тем, как его любят, и тем, как не любят. Если бы не было этого человека со ртом в виде гигантского слизняка, не было бы половины мест для хипповой молодежи в Москве и других городах. Сольми был уже известен как художник, а Лавстрит, удица Любви, выставочный проект, только начались. Сольми появлялся на выставке неизменно приветливый и надменный. Проект Лавстит длился долго. Первый - осень 1990, в каком-то ДК на Автозаводской. Затем - Детский эстетический центр на Чистых. Затем проект прервался. И уже в 21 веке возобновил свой существование. Но я уже туда не ходила. А Сольми видела несколько раз 1 апреля на Гоголях, он открывал начало сезона хиппи знаменем любви.

Четвёртый Лев - Герман Лукомников. Бонифаций. Пусть он живёт как можно дольше.





птицы

НА СЕРЕДИНЕ МИРА - ЕЛЕНА ДОРОГАВЦЕВА - ДВЕ ТЫСЯЧИ ПЯТЫЙ

ЕЛЕНА ДОРОГАВЦЕВА



Текст, автор, клетки

Литературный текст, сам по себе, является самодостаточным источником информации об авторе и даже более того. Автор оголён и беззащитен перед читателем. Стиxи — крайняя степень открытости. Можно спрятаться за мастерство, за пренебрежением к рифме, но нельзя соврать в главном. Нельзя соврать себе, иначе слово, как проводник, перестанет включать в читателе остроту реальности происxодящего. Придерживая, приберегая, обманывая самого себя, поэт неизбежно дистанцируется от слова. Вы поймёте и почувствуете то, что думал и ощущал пишущий, и это будет максимально полным знанием, какое может передать о себе поэт. Опыт чужого мышления и переживания — это самая точная фотография, самое надёжное знакомство.

Эта подборка пролежала целое десятилетие как дневник, в надежде, что когда-нибудь будет озвучен. Наши клетки полностью обновляются за семь лет и, по большей части, эти стиxи сочинил уже совсем другой человек—не тот, кто пишет сейчас эти строки. Таким образом, знакомство читателя с автором и автора с самим собой может быть рождено, преумножено и раскрыто с новым смыслом.


ДВЕТЫСЯЧИПЯТЫЙ
фрагменты
(подборка публикуется в авторской редакции)


***
Уши - самое нежное место. звук истончается в декабре,
кристаллизуется в память, съедает запах, движется по оси.
кружится вдоль по бульварам в центр из области
эхо остолбеневшего леса - трещинка в серебре.

робкий, шершавый, горчащий шрамик. так мироточит ртуть.
градусник битый. струится, скачет шарик — поймать, найти!
в чёрный озон его, в жидкий азот его до тридцати девяти!
белым затянуто, стёрто напрочь. нужное подчеркнуть.

можно придумать любое прошлое, только не о постели –
вся простота тяжелее выхлопа, выдоха тяжелей.
ржут и качаются еле-еле шапки-ушанки елей.
тронь и осыпется веткой, венкой лопнет. дыши нежней!

проще смотри на предметы, смело мёртвое обходи,
бурые пятна и контур в целом мелом не обводи.
треснет в ушной перепонке, лопнет узел-кулак в груди.
тело как тело, лежит и стынет. слушай его! гудит.


Collapse )